Sagrada Familia в лесах и сетках, парк Гюэлль в туристах, как в муравьях, ноги болят, и хотя сегодня нам удалось вернуться на два часа раньше, чем вчера, сил на написание заметок нет от слова совсем.
Периодически присаживаюсь в самых подходящих местах и записываю важные вещи,чтобы не забыть. Отчет будет.
читать дальшескажите, доктор, а можно я вслух? про золото на грязи, молоко на крови, пятницу поздно вечером, поцарапанные каблуки, и как не помогают темнота и ритм, какие тяжелые утром плечи.
видите ли, доктор, у меня старые очки запотевают неровно, и в одном глазу у меня небо, а в другом мир, с вами такого не было? все становится очень простым, если вовремя выдохнуть на стекло и не щуриться.
у меня, доктор, цветы и звезды, на изнанках век и на пятом ребре справа, что, не верите? зуб даю! в нем под пломбой чудо-трава, на пятке единорог, а на левой лопатке щупальце, три туманности на одной из ног, правой. или левой. вы меня путаете.
у меня от пятницы до внутри пять часов сна и один будильник, стирка-кухня-пылесос-носки, феи на танках, тролли в бункерах, вынести мусор, выдохнуть на очки. ноль часов, ноль минут. знаете, доктор, скоро утро.
Под водой нет запахов, и поэтому никто не знает, что волосы русалок пахнут опиумом.
Если высушить их и закопать в белый песок, на этом месте вырастут самые дурманные на свете маки. Из них нельзя сделать героин, кокаин или опумиум, но старая женщина с черными глазами может испечь маковый пирог с семенами. Человек, съевший его, будет всю жизнь слышать по ночам пение русалок.
Если этот человек придет ночью к морю, русалки поднимутся ему навстречу, и их волосы будут пахнуть опиумом, и глаза человека станут красными, как маки.
Русалки станут петь и звать его с ними, думая, что он - их, хотя их глаза зеленые, как море, а его волосы пахнут ветром.
Человек упадет на колени в волнах прибоя и будет вдыхать всю ночь, пока не появится солнце. На рассвете он уйдет за русалками. Он поймет слишком поздно, что волосы их не пахнут под водой, и все равно будет расчесывать их пальцами до последнего мига, когда глаза его закроются и под веками перестанут быть красными, и вода заберет его вверх, холодного и зеленоглазого, все еще сжимающего прядь русалочьих волос.
У юного дракона впервые разбивается сердце, когда однажды утром принцесса в башне не просыпается. Она не просыпается днем и к вечеру, холодеет в своей белой постели, разбросав по подушкам белые волосы. Дракон слышит, что сердце ее не бьется. Ну что такое сто лет? Он только-только собрался сбрасывать чешую, он еще не сразился ни с одним рыцарем. Ну что же, что же она не дышит, в этом своем хрупком человеческом теле, не способном пережить сто лет ожидания. Ну что же она. Каких-то сто лет вдвоем, он успел полюбить ее.
Дракон сбрасывает чешую в тоске и получает впридачу к новой блестящей броне новую башню с юной принцессой. Она улыбается ему вполне дружелюбно и играет для него на скрипке. Дракон выдыхает с облегчением, предусмотрительно отвернувшись. Спустя лет пятьдесят их находит первый рыцарь, немного нескладный, но выбирать не приходится. Дракон усердно сжигает его дотла и сворачивает для принцессы стальные розы из доспехов.
- А ведь эти еще из лучших, - вздыхает принцесса, откладывая книгу на подоконник и открывая футляр со скрипкой.
Больше рыцарей нет, и дракон слушает, как принцесса играет, а ее волосы белеют, и кожа становится прозрачной. читать дальше - Сколько живут драконы? - спрашивает она однажды.
- Пару тысяч лет, - отвечает дракон.
- Это ужасно долго, - говорит принцесса.
Однажды она не просыпается тоже, и сердце молодого дракона разбивается во второй раз.
Дурацкие человеческие жизни заканчиваются обидно быстро. Дурацкое сердце дракона все равно успевает полюбить каждую принцессу. Он гремит чешуей, чешется и совсем не разговаривает с пятой принцессой. К третьему десятку она перестает ждать от него ответа, но чешет его под левым глазом, когда он не может дотянуться.
Шестая уверена, что драконы не разговаривают. Дракон не разубеждает ее. Двести лет молчания ничуть не дольше, чем двести лет ожидания, решает дракон, когда однажды она падает и не поднимается. Он сжигает башню дотла вместе с телом. Что же ты так, ну что же, ну каких-то сто лет. Рыцари, мать вашу, принцы, где же вы были. Какие же вы после этого рыцари, какие принцы.
- Послушай, - говорит принц отцу, - давай я лучше женюсь на принцессе Кристине из северного княжества? Ты подумай только, там дракон, которому полтыщи лет, ну куда мне? А Кристину так отдают, так давай лучше ее, а?
- Дракон, - зовет седьмая принцеса, - а как ты думаешь, принцы существуют или это только сказки?
Дракон выжигает на стене еще одну ромашку.
- Я однажды видел принца, - отвечает он. - Мне не понравилось.
- Жалость какая, - вздыхает принцесса, подходя к стене с ведром и кистью. - Любит, - закрашивает лепесток белым, - не любит, - оставляет лепесток черным, - приедет, - белым, - не приедет, - черным, - принц, - белым, - дракон, - белым.
- Ты закрасила лишний лепесток, - замечает дракон.
- Мне семьдесят семь, - вскидывает измазанные краской руки принцесса, - хочу и крашу!
Ночью ей снится принц на белом коне, и утром она снова выбирается из башни по связанным простыням. У нее за плечами свежее ведро краски, и она красит дракона в белые ромашки.
Дракон ненавидит рыцарей. Где же вы, твари, шляетесь, думает он, сверкая глазами. Чем же вы там, пройдохи, занимаетесь. Что же вы так. Ах что же вы. Девятая принцесса не дышит в своей башне. Сердце дракона разбивается снова и снова. Две тысячи лет, что же вы так. Это сколько же принцесс. Боже, выдыхает дракон, за что? Сердце принцессы не бьется.
Утром к башне приходит ведьма.
- Погадай мне, старуха, - зачем-то просит дракон и зажигает для нее костер.
Ведьма бросает в костер травы и втирает пепел в чешую. Что было, ах, что было. Что есть.
- Ты, - говорит, - в прошлой жизни был принцем. Что же ты.
Дракону не нужна ведьма, чтобы знать, что есть. Что будет. Десятая принцесса вышивает шелком и курит тонкие сигареты. Ну что же ты, всего сто лет. Что же ты, я же успею тебя полюбить. У дракона разбивается сердце.
Принц и Принцесса сидят в саду на закате. - Ну не грусти, - говорит Принц. - Король сказал "три подвига - и можешь жениться", на первый уйдет, допустим, год, на второй - три года, на третий - семь лет. Всего одиннадцать лет и еще год на дорогу - и я примчусь за тобой. Принцесса чуть оживляется и заглядывает ему в лицо: - Точно вернешься? Точно женишься? - Честное высоческое! - и показывает ей руки, демонстративно не скрещивая пальцы. - Двенадцать лет - это очень долго. - Да ладно, долго. - Это сколько мне было год назад, это подумай, вообще почти столько, сколько мне всего есть. - Ну, долго. Но я же обещал жениться. А ты обещала ждать. Принцесса вздыхает горестно и больше ничего не говорит. Они сидят в саду всю ночь и смотрят на звезды. На рассвете Принцесса отдает Принцу шелковый платок с прядью своих волос.
- Вот, - говорит Принц спустя двенадцать лет, - я вернулся. Принцесса улыбается и выдыхает: - Видишь, я ждала.
Принц и Принцесса сидят в саду на закате. - Венчание завтра, - как бы невзначай замечает Принцесса. - Ага. Они долго молчат, и Принц укрывает плечи Принцессы своим плащом. - Хочешь, - говорит, - я расскажу тебе о своих путешествиях? - Хочу, - легко соглашается Принцесса. Она начинает зевать уже к середине первого подвига, и Принц постепенно замолкает. Принцессе неловко и как-то совестно, и она предлагает нарочито смело: - Хочешь, я расскажу тебе про последние двенадцать лет? - А что ты делала? - Была принцессой. Улыбалась, танцевала, учила историю и географию, играла в покер с фрейлинами, расшивала подушки шелком. - Зачем? - не удерживается Принц. Принцесса не знает, что на это ответить, и они молчат до рассвета.
- ... пока смерть не разлучит нас. - обещает у алтаря Принцесса. Этой ночью Принц обнимает ее крепче, чем жизнь, и шепчет в ее волосы: - Я люблю тебя. Я люблю тебя. - Зачем? - не удерживается принцесса. Принц не знает, что ответить, и они молчат до утра.
В детстве рак хотел стать Соловьем-разбойником, а Сизиф - просто разбойником. Ночью на горе рак утешает себя тем, что все-таки научился свистеть, и свистит. Сизиф утешает себя тем, что царь - все-таки практически тот же разбойник.
Камень никому не признается, кем хотел стать в детстве. Сизиф про себя задается вопросом, бывает ли у камней детство.
Ночью камню снятся Галатея и ее Пигмалион. На день смерти он дарит Сизифу молот и долото.
Сначала появляется новая Синяя Гусеница, потом рождается ее Алиса. Она живет, как самая обычная девочка, и ей снятся сказки. Она поет песни и читает стихи. Наполняется историями. В одну Алису помещается очень-очень много историй и стихов, и песен. Поэтому наполняется Алиса долго - целую жизнь, не меньше сотни лет. Алисы - вынужденные долгожители.
Всю эту сотню лет и еще немного Гусеница курит кальян в одиночестве и выдувает дымные фигуры в почти полной тишине. Только шорох и бульканье кальяна. В эти годы у Гусеницы есть только дым и ничего и никого больше.
Потом у Гусеницы появляется Алиса, и после ста лет одиночества, Гусеница не может не полюбить ее навсегда.
Каждая Гусеница любит свою Алису больше всего на свете, потому что у нее есть только дым и Алиса. Бесконечная любовь Гусеницы - это защитный механизм Вселенной.
Возможно, что на самом деле мы живем на шляпке огромного гриба.
На соседнем грибе сидит огромная Синяя Гусеница и курит кальян. Она выдыхает дым фигурно, и поэтому наши облака похожи на замки и города, зверей и птиц, даже гусениц.
Раз в тысячу лет рождается человек, способный научиться выдыхать дым фигурами. После смерти он становится новой Синей Гусеницей.
Вскоре после появления новой Гусеницы рождается девочка. У каждой гусеницы есть своя Алиса. Она ничем не отличается от самых обычных девочек, но всю жизнь ей снятся сказки. Когда сказок достаточно, чтобы заполнить целую Алису, она уходит к Гусенице и развлекает ее историями. Целую тысячу лет курить кальян и делать удивительные облака - это, на самом деле, очень непростая работа. Поэтому каждой Гусенице положена своя Алиса, полная песен, стихов и историй.
Никто не знает, куда деваются Гусеница и Алиса, когда на смену им приходят новые.
Некоторые говорят, что когда в Алисе заканчиваются сказки - в кальяне заканчивается дым. Тогда Гусеница и Алиса засыпают и во сне сваливаются с гриба.
Mémoires concernant l'histoire, les sciences, les arts, les mœurs, les usages, &c. des Chinois: par les Miſſionaires de Pekin.
De l'Imprimerie de Stoupe, rue de la Harpe. 1776.
От переплета остался клочок кожи с названием размером с паспортную фотографию, упорно отклеивающийся от новой гладкой спинки. Страницы шершавые и белые, как они могут быть такими белыми два века и сорок лет спустя?
Напечатанная в Лондоне в 1795 году история миссии британского посольства при императорском дворе в Пекине пахнет старой кожей на переплете и дымом между страниц. В ней адрес с указанием "opposite Burlington-House, Piccadilly" и старые готические (готические же?) буквы s, больше похожие на f. Толстая, плотная бумага, крупный шрифт - нынче буквы такого размера бывают разве что в детских книгах. И запах дыма. Густой и горький.
- Послушай, рак, - говорит Сизиф, подталкивая камень еще чуть выше, - а ты-то за что сюда попал? - А? Кто его знает. Свистел на горе, - рак отмахивается от Сизифа более крупной клешней.
- Сизиф! - зовет камень поздно ночью. - Ты знаешь, на самом деле раки не попадают в царство Аида. - Никогда-никогда? - Никогда. - Как ты думаешь, это значит, что мы не в царстве Аида или что рака на самом деле нет?
- Рак! Эй, рак! - кричит Сизиф, подбираясь с камнем к вершине. - Знаешь, камень старый и вообще много знает. Он говорит, что раки не попадают к Аиду. - Конечно. Все раки попадают в рай.
Сизиф оглядывает склоны горы. - Какой у нас странный рай. - Какой есть, - отвечает камень и укатывается вниз.
It's just that one day you sit there and realize that some things are more real than others. And you sort them and look at them and see yourself in those that are real and a bit less yourself in those that are not quite so. And then they tell that the real things were a lie. And then they tell you it's fine. It's all fine.
Тем временем, в рамках очередного безобразия можно отметиться в комментах и узнать от меня, с каким персонажем вы у меня ассоциируетесь. Особо стойкие могут даже попытаться потом в течение недели выкладывать каждый день по картинке с данным персонажем.
Замираю посреди комнаты, поворачивая голову сначала на жужжание, а потом следя за комаром. Терпеливо и неподвижно дожидаюсь, пока он сам подлетит достаточно близко для атаки. Вырываю из воздуха одной рукой, сминая и давя в ладони.
Салфеткой счищая останки, задаюсь вопросом, какие у меня в этот момент зрачки.
А я, тем временем, продолжаю рубрику цитат из Фрая.
"His favourite word, one for which I have a great deal of time myself as a matter of fact, was Arse. Everyone was more or less an arse most of the time, but I was arsier than just about everyone else in the school. In fact, in my case he would often go further - I was on many occasions a bumptious arse. Before I learned what bumptious actually meant I assumed that it derived from 'bum' and believed therefore with great pride that as a bumptious arse I was doubly arsey - twice the arse of ordinary arses."